1
2
3
4
5
"Рукописи не горят"
Мертвые цветы (Странный случай с Антоном Михалычем )

По обыкновению тщательно готовиться к предстоящему дню, выработанному за долгие годы службы, Антон Михайлыч и на сей раз поднялся ото сна пораньше, выпил утреннюю чашку кофию, надел, отглаженный еще накануне мундир, взял, приготовленную папку с вложеным в нее листком «Вестника» и ответом на его прошение за подписью исполнительного столоначальника К. Нефёдова , закрыл дверь, перекрестил её и вышел, уходя, как он думал, от своего одиночества.

Антон Михайлович Стрельчатый неторопливо шел по центральному проспекту, читая вывески и ругая себя за авантюризм. Вывесок за последние годы появилось множество и ему пришлось читать все подряд, чтоб не пропустить нужный адрес. Адрес был таков: «Центральный проспект. Курсы языков Эмили Зюганъ». Стыдно было Антону Михайловичу в родном городе идти, озираясь по сторонам, словно приезжий какой, и он старательно делал вид, будто просто прогуливается, хотя время для прогулок было очень ранним.
Странно, думал он, сколько живу, но никогда не замечал здесь никаких языковых курсов.
Это обстоятельство хоть и смущало его - вдруг здесь кроется какой обман, но и придавало решимости убедиться, что никакого обмана нет.

Не прошло и полгода как Антон Михайлыч, имевший чин губернского секретаря почтово-телеграфной конторы, отслужив положенный срок и получив полную пенсионную отставку, затосковал. Жил он к тому времени скромно, впрочем, как и подобается его чину государственного служащего, и одиноко. За это время он успел навестить всех дальних и близких друзей и знакомых, из тех кто знал его и принимал, чего раньше никогда не делал. Но даже тем из них, кто принимал его с желанием и искренно, не хотелось навязывать свое общение снова и снова. Какая-то двусмысленность чудилась Антону Михалычу в этих визитах, и неспроста... Ведь..., ну, да..., истинная цель их, скрываемая Антоном Михайловичем даже от себя, была – поразвлечься и ... поесть, вкусно и с аппетитом, не на коленках, как в последнее время, а с чувством, под неспешную беседу с умным человеком и с обеденной рюмкой водки.

Потянувшаяся за отставкой череда дней унылых и похожих друг на друга, медленно убивали его. Он скучал, часто вспоминая свою «лебедь»  - супругу Пелагию, Поленьку, тихо скончавшуюся год тому... Готовить она не умела, но отсутствие сытности их яств восполнялось нежностью их прежних обедов.
- Скушай, голубчик..., чем бог послал, - говорила она.
- И ты, лебедушка, поешь-ка со мной, - вспоминал он с тоской тихое, ушедшее счастье.
Выпивали они по шкалику, закусывая хрустящим огурчиком.., дымящиеся щи... Он рассказывал ей о конторских делах, а она приговаривала: - Ты, Антоша, того, не утруждай себя шибко, побереги... 
Э-э, да что вспоминать, не то, что сейчас – придет хозяйская кухарка, стукнет об стол котелком с сухой картошкой и стоит, скрестив руки и ожидая, когда он доест. Нет, совсем не то!

Чувство жалости к себе, мнимое ему со стороны знакомых, преследовало его каждый раз, посещая их, хотя, на самом деле, его не было и в помине. То ли случайно перехваченные взгляды, то ли искусственные улыбки хозяев смущали его, говорили ему, что он как гость - не ко двору, что свое одиночество ему нести самому. Старый, еще с университетских времен приятель Сёмка, а ныне, обремененный большим семейством и начальствующий в чине титулярного, Семён Ильич,  как-то после сытного обеда, когда они вышли на веранду выкурить по папиросе, похлопывая его по плечу, говорил: - «А не завести ли тебе, Михалыч..., а? ... эдакую куклешку, вдовушку пухленькую эдакую, моложавенькую…, вдвоем, как говорится, и ночь короче».
Да, он и сам, видит бог, думал об этом, но где ж такую сыскать, чтоб и заботлива была, и не сварлива, и чтоб… это самое – моложавенькая, и чтоб еще и на старика польстилась!

Нужно заметить, что выглядел Антон Михайлович, для своего пенсионного возраста, удивительно молодо и подтянуто, не в пример своим облысевшим и обрюзгшим одногодкам, и мог бы еще составить пару. Он знал об этом, в тайне на что-то надеясь, но не пользовался своими преимуществами от нерешительности и по новой привычке одиночества, которое он не ощущал с «лебедушкой», хоть и выходили они лишь по праздникам, не любила она этого, все говаривала:
 - Да, мне, Антоша, и одеть-то нечего. Вон Марь Паловна намедни свой новый салоп показывала, так не стыдно в нем выйти...
Когда она раскладывала долгий, вечерний пасьянс, он читал «Вестник» или предавался университетским воспоминаниям. Иногда она открывала синие папки своих писем и дневников, куда по-молодости и позже, уже замужем, записывала свои мысли, сны, и краснея, читала ему все подряд - о подружках по гимназии, о мадам Жози, о первой любви, и даже свои выдумки - абсолютно фантастические историйки, которых в тетрадях было множество, откуда только брала? Как-то всерьёз вздумала учить его по англицки, но безуспешно. Подрёмывая на диване, он едва справлялся с необходимостью сохранять видимость внимания ко всему этому, и думал о своем, но историйки, даже сквозь полусон запомнились ему крепко.

Большие, яркие звезды висели над моей головой словно спелые яблоки в саду. До них можно дотянуться рукой, как я это делал в детстве. Спотыкаясь иду по каменистой тропинке, огибающей развалины древнего замка, со мной идут звезды, складывающиеся в узоры знакомых созвездий. Ночная прохлада напоена ароматами цветов и трав. Где-то за развалинами слышны голоса, играет музыка. Подхожу к освещенной площадке у старого замка. Небольшой оркестр играет медленное танго, за столиками сидят люди, неспешно беседуя, танцуют. Сажусь за столик, наливаю бокал рубинового "Кьянти", закрываю глаза. Знакомая с детства мелодия, но не могу вспомнить. Соло саксофониста - крупные капли пота стекают по его черным щекам. Вспомнил – "Tango Italiano". Как хочется вдохнуть полной грудью молодости, почувствовать в медленном танце гибкий стан жгучей брюнетки. Как хочется съесть яблоко, сорвав его с низкой ветки, сочное, сладкое, как я это делал в детстве.
Бурление жизни ощущалась Михайловичем только на службе, где он был уважаем и ценим, исполняя дела ответственной и, порой, секретной важности. После кончины супруги, долго и тяжело болевшей, уходя со службы, он спешил как прежде домой и уже у самых дверей вспоминал – спешить-то некуда. Постояв, в нерешительности, всегда делал одинаковый выбор – заходил к себе в комнату, где все было знакомо и ждало его на своих местах. С выходом в отставку появилась новая и большая проблема – чем заняться сегодня, как провести день. Знакомым всем надоел, своих родственников уж никого не осталось, а Поленькины далеко, да и помнят ли? И не думалось ему что-то ни о чем, и не дремалось... Решил было однажды заняться все же англицким, на котором, кажется, с молодости мечтал говорить свободно, накупил словарей, грамматики, но не получалось. То ли возраст в голову ничего не берет, думал он, то ли кураж иссяк... Стоял он часто у окна, вспоминая былое и ожидая когда сгустятся сумерки и можно будет лечь до утра. И как неожиданно для самого себя он обрадовался, когда в рекламном листке «Вестника», который подсовывала ему под дверь Мария Павловна, прочел объявление: «Полный пансион Эмили Зюганъ на шесть и двенадцать месяцев, с приятным времяпрепровождением для всех возрастов и с пользой в изучении языков по выбору: французкаго, англицкаго, немецкаго и других, всего двенадцать ...  всего 10 рублей ассигнациями за один месяц...».
«Ах, как это хорошо, - думал он, - оказаться вновь на людях, да с приятным времяпрепровождением, да с пользой, хотя бы изучая языки, да и недорого». Он побоялся представить себе, что давняя мечта покойной супруги, витавшая до сих пор невыполнимой, – "Чтоб ты, Антоша, смог прочесть «Гамлета» по аглицки и разобраться там во всем сам", - кажется, обретёт под собой почву.

Сумашествие этой затеи, поначалу не замеченное Антоном Михалычем, но, по прошествии короткого времени, осознанное им полностью, возмещалось немалой своей выгодой, ведь кроме изучения языка он сможет экономить, - «... та-ак, ... комната остается... на обедах шесть целковых... плюс кухарка да стирка - три... ну, то да сё... нет, все равно получается так- на-так, но, ведь приятное общение дорогого стоит», - решил он и быстро написал прошение.
«Милостивая госпожа Эмили, не соблаговолите ли принять меня... » - ну, и так далее. Писал скоро потому, что знал, если начнет рассуждать - что, да как, начнет задумываться - нужно ли вообще все это предприятие. Подписался полным титулом, чтоб не думали, что он прощелыга какой.

Через день кухарка принесла письмо от некоего Нефедова, где в изысканных выражениях сообщалось, что они с госпожой Эмили ждут его по указанному адресу в любое удобное время... Обрадованный скорому ответу, зашел он к хозяйке предупредить, что неожиданно отбывает на некоторое время, и посему, уплатит за комнату на месяц вперед.
Та, взглянув на него как-то подозрительно, сказала:
 - Что-то ты, Михалыч, затеял, к добру ли? А то и верно, что сидеть бобылем-то...
 - Мария Павловна, - он постарался придать своей физиономии комичное выражение, - государыня вы моя, Вы же знаете, кроме Вас..., ну никого, но Вы уже замужем-с.
 - Бога не боишься, Михалыч, - она знала особенность Антона Михалыча постоянно отшучиваться, приняла её и уже сама, подражая ему, называла его Поленьку «лебедем», впрочем не осознавая до конца происхождения этого прозвища.

Пелагия долго болела. Сидела в ней какая-то хворь, что доктора, разводя руками советовали то примочки, то травяные клизмы. Большая часть жалования мужа уходила на микстуры и разные снадобья. Пробовала она и заговоры, но ничего не помогало. Вокруг все только и шептались о симуляции, которой Антона Михалыч не верил, но прозвал её «лебедем» по примеру Сен-Санса.

Поднимаясь к себе в комнату, он вдруг осознал второй и очень неприятный смысл своей шутки. «Эк... же меня угораздило, - подумал он, - не ровен час, решит она, что я надсмехаюсь над ней и над её Никифором...». Никифор Петрович, муж Марь Паловны, был человеком нрава тихого, но пил, если бы не супруга – пропил бы он всё её наследство и доходный дом. Поэтому она его била. Била тихо, чтоб не выносить шума из избы, но сильно. После очередной экзекуции его по нескольку дней не было видно, но слышно было соседям как он стонет у них в комнате, приходя в себя от побоев и трезвея.
Все воспоминания там – в нашем пруду. Серый пригородный поезд медленной гусеницей ползет между темно-зеленых холмов. Туман клочками висит над их вершинами. Стук колес убаюкивает, дрёма сладкой истомой наполняет меня видениями. Поздно, все поздно. Что я хочу встретить в местах моей юности, что еще предстоит мне встретить в жизни?
Тогда я быстро собрался, кажется, жизнь потеряла для меня всякий смысл и было все равно где провести её длинный и безынтересный остаток. Уже сидя в вагоне, я увидел на перроне нашего деревенского дурачка Смоки, грозящего мне грязным пальцем и выкрикивающего: - "Офелия! Офелия!" Почему он здесь оказался? Искал ли он меня? Глупая, но жгучая обида поселилась в моем сердце. Не мог простить и даже не мог проститься, хотя знал, что Ирэн ждет у нашего пруда. Позже, на следствии, коронер, ссылаясь на показания Смоки, выспрашивал меня – когда я последний раз встречался с Ирэн, но что взять с дурачка – выдумывает он все.
Поезд дополз до нашей станции. Все эти годы я боялся очутиться здесь вновь, гнал от себя мысль о возвращении. Я стремился сюда! Пруд оказался заросшим, заброшенным. Ничего не напоминало о том времени, когда мы с Ирэн катались здесь на лодке. Я стоял на берегу и смотрел на бело-лиловые лилии. Вдруг в центре пруда появились пузыри, вода закипела и начала подниматься упругими, фонтанными брызгами. Налетевший ветер разогнал туман и в струях воды я увидел Ирэн в её белом платье. Желание, единственное мое желание за последние годы – обнять её как прежде, слиться с ней, охватило меня...
Когда видение исчезло, сзади послышался голос: - "Офелия передавала тебе привет", - это был Смоки.
 - Ирэн передавала тебе привет, - повторил он, - мы с ней часто здесь видимся.
Я побрел прочь по извивающейся тропинке, вслед донеслось:
 - Я тебя видел... видел...

Наконец он отыскал, что ему было нужно, или лучше сказать – натолкнулся случайно, между высокими витринами гастронома «Винзоръ» и лавкой Натансона обнаружилась неприметная прежде дверь. Скромная, но не без вкуса сделанная табличка на двери, гласила: «Эмили Зюганъ. Курсы языков». Не знал Антон Михайлович что ждет его за этой дверью и, слегка поёжившись, словно перед тем как окунуться в холодную воду, дернул звонок. Дверь тотчас отворилась, будто ожидали его, на пороге стоял высокий и прямой, в седых бакенбардах мужик в бардовой жилетке.
«А. Стрельчатый, - произнес мужик сквозь негнущиеся губы, - плиз фоллов ми».
 - Э-э, любезный.., - начал было Антон Михалыч, но призадумался, что это он мне сказал?
Дверь неслышно закрылась за ними и защелкнулась.
Вслед за мужиком он вступил на прямую, крутую лестницу, застеленную толстым ковром, и думал:
- Как же он, мужичина, меня назвал? Фамильярно «А-а, Стрельчатый», или уважительно «А. Стрельчатый», и откуда он меня знает?
Англицкая фраза поначалу смутила его, но поразмыслив, он решил, что удивляться нечего -  все здесь полиглоты, даже привратник. Поднявшись на второй этаж, пошли по длинному коридору, также сплошь устланному коврами. Широкие окна с одной стороны коридора, задрапированные тяжелыми портьерами, сквозь которые едва проникал уличный свет, наверное, выходили на проспект. С другой стороны располагались двери, одна из которых была открыта.
 - Плиз вейт хиа, пасс плиз, - мужик указал на открытую дверь и, прямой как жердь, удалился по коридору.

Персидский ковер, мягкие диваны с подушечками, небольшой книжный шкаф, заставленный томами, дверь в смежную комнату, портьеры на окнах, все это, впрочем, более подходило для будуара нежели для кабинета, большой рабочий стол с письменным прибором, все-то здесь уютно и не без роскоши. Обстановка комнаты вызывала удивление и уважение к её хозяину, но более всего поразило Антона Михайловича присутствие на столе телеграфного аппарата, с которым он был хорошо знаком по службе в почто-телеграфной конторе. Разглядывая комнату, он отметил про себя: - Однако, солидное заведеньеце, - и не заметил как вошел рыжеватый молодой человек.
 - О-о, Антон Михайлович! Милости, милости просим! Ждем-с, ждем-с Вас с нетерпением! – протянув руки он прямо бросился к Антону Михайловичу, чуть ли не обнимая его как родного.
 - Разрешите представиться, Карл Карлович Нефёдов. Столоначальствую я здесь, по канцелярии и по хозяйству. Вот сюда, прошу Вас, устраивайтесь поудобнее, нам с вами о многом нужно переговорить. Для начала позвольте полюбопытствовать, Вы по какому из языков намереваетесь практиковаться? Знаете ли, в Вашем прошении Вы не упомянули об этом.
Утонув в мягком диване и отдавая должное внешности Нефёдова – сюртук с иголочки, крахмальная рубашка, галстук, завязанный по моде, рыжие усы закрученные на манер императора Вильгельма-второго, впрочем, внешности никак не соответствующей кабинету, Антон Михайлович произнес:
 - Покорнейше благодарю! Я к вам, как бы, по завету супруги моей покойной, она все мечтала, чтоб я прочитал «Гамлета» в подлиннике. В моем возрасте это походит на анекдот, но оказавшись полностью свободным от службы, как говорится, на старости лет хотелось бы... Признаться, в гимназии я не отличался по языкам, а что и помнил – забыл. Вот, привратник ваш давеча сказал мне что-то, так я по-началу и не понял – по какому это он говорит.
 - А-а, это Спиридон наш, знаете ли, со странностями, но большой оригинал... а мы не возбраняем, напротив – будет и для воспитанников дополнительная практика. Да и знает-то он всего три фразы... но оргинал, оригинал, но со странностями... Кстати, оставлю Вас на минутку, рапоряжусь, взгляну как комнату для Вас приготовили.

Он выскочил из комнаты, а Антон Михайлович, откинув голову на подушку, призадумался. Отчего же этот Карл Карлович так ждал его? Возможно, дело в заведении новое и они рады любому новому практиканту...
Вдруг застучал телеграф и он вскочил к нему, но вовремя опомнился – он же не на службе. На ленте выползающей из аппарата он успел прочесть: "you can send me dead ...", как услышал за спиной голос:
 - Прошу не трогайте! Мадам не любит такого..., - неслышно вошедший Спиридон смотрел на него в упор и с укором.
 - Я, собственно, - начал Михалыч, краснея и переживая, будто бы уличенный в подглядывании и вынужденный оправдываться перед этим мужиком, - по своей служебной привычке не оставлять, так сказать, без внимания телеграммы... А скажи, любезнейший, так это кабинет мадам или Карла Карловича?
 - Да-с, - ответил Спиридон и удалился.
Ах, как неприятно получилось, думал Антон Михайлович, присев снова на диван, как я сразу не догадался... А мужик действительно странный... да, и этот рыжий тоже... мог бы известить... Но посмотрим, посмотрим...
Скорее скрытое желание, нежели предчувствие новых происшествий и даже тайн, посетило его. Вся жизнь его прошла неспешной чередой знакомых событий, весь мир был сконцентрирован и поделен между ответственной службой в конторе, не дававшей повода для приключений, и уютным бытом, в котором было одно лишь развлечение – тетради супруги.

С тихой завистью он смотрел на людей могущих без сомнений окунуться в море страстей, в одночасье изменить всю жизнь свою и близких своих, не опасаясь падений...
Тяжелый смог заволок все пространство. Инсургент. Я инсургент, загнанный в угол. Эта мысль вспарывала и без того ошалелый, от невероятности очевидного, разум. Я бреду по дну большого оврага заваленного мусором. Свое оружие я где-то выронил.., не помню. Под ногами отбросы и дымящееся тряпье... Ничего не помню. Меня, наверное ищут, ха!, но как меня грязного и оборванного различить на фоне мусора? Я сам уже давно мусор... Голова гудит, раскалывается. Если меня схватят – я не выдержу, не выдержу пыток. Иду, гляжу под ноги, разгребаю ногами кучки старья, тухлые, облепленные мухами остатки яств. Где же этот чертов Рычаг? Единственное мое спасение – Рычаг, он должен быть где-то здесь. Иначе все закончится просто – пуля в спину при попытке к бегству. Для скольких наших все закончилось именно так? Кто сумел добраться до Рычага? Послышались голоса и я ничком упал в грязь. На вершине оврага показались три фигуры в комуфляже, касках и с автоматами. Постояли, о чем-то переговариваясь и двое отошли от обрыва. Третий докурил сигарету, щелчком отбросил её в мою сторону, проследил её полет и увидел меня. Наши взгляды встретились. Он медленно, очень медленно снимает с плеча автомат, словно раздумывая – стрелять, не стрелять... Уже послышались крики напарников, зовущих его, а он все думает.., наконец прицелился. Мой воспаленный мозг отключился и тело начало действовать самостоятельно. Бросок влево... вправо... вперед, снова и снова, и все дальше от взведенного затвора. Комуфляж стоял с опущенным автоматом и смотрел на меня, когда, развернувшись в его сторону, я наткнулся на какой-то дрын, торчащий из земли. Это был Рычаг.
Темно, ни одного лучика света. Скоро глаза привыкли и стали различимы оттенки черного. Я очутился в длинном тоннеле подземной железной дороги. Спасение ли это? Что все это значит? Но об этом я не думал, меня занимало лишь – почему я не ударился о рельсы, когда провалился сюда? Подул ветерок, становясь сильнее, в одном конце тоннеля показался огонек. Нужно что-то делать. Огонек рос, превращаясь в ослепительный свет, послышался гул. Я прижался к стене. Мимо пронеслось нечто воюще-громыхающее и сверкающее. Нужно что-то делать.

Вошел Карл Карлович, - Пойтемте же, пойдемте, Антон Михайлович, я вам сейчас все покажу, - засуетился он, помогая Антону Михайловичу подняться с дивана.
 -У нас, знаете-ли, большие намерения, - вещал он пока они шли по коридору. - Мы сейчас перестраиваем наш флигель, там у нас будут гимнастический и танцевальный залы, обеденная комната, спальные комнаты для мальчиков и для девочек, кухня со штатом, прислуга.., рассчитываем, знаете-ли, на большое число воспитанников... А пока... ну, временно, конечно, временно, мы все располагаемся в учебных помещениях. Для Вас же, Антон Михайлович, мы определили отдельную комнату, вон там в конце коридора.
 - Благодарю Вас, но, право же.., не стоило так беспокоиться, имея в виду ваши стесненные обстоятельства..., - Михалыч было подумал, что он опять не к месту, но Карлович продолжал:
 - Что-Вы, что-Вы, не извольте волноваться, у нас все учтено, все... у нас была бесхозная комната, которая... да, вот же она, прошу Вас, - он отворил дверь последней комнаты, пропуская вперед Михалыча.
Из жилой обстановки в ней были только: широкая кровать мягкого матраца с тумбочкой в изголовье, стол, да небольшой платяной шкаф. Все остальное место комнаты занимали скрученные ковры, короба, наспех уставленные у стены друг на друга, опрокинутые стулья, какие-то сундуки... Пока он осматривал комнату, Карлович поправлял стулья, - Вот, как видите-с... но скоро, очень скоро мы все освободим... будте покойны.
Да, ничего, жить можно, думал Михалыч, лишь бы не полгода такая обстановка... а оно и к лучшему – нужно мне сменить обстановку, нужно испробовать новизны...

- Антон Михайлович, а теперь, - говорил Карлович когда они вышли, - прошу Вас пройдемте, соблюсти, как говорится, формальности, - он быстро пошел по коридору, но вдруг остановился, - Да, еще одно-с, вот в этой соседней комнате спальная мальчиков, знаете-ли шаловлиный народец, но достойных-с родителей... Спиридон их опекает, но и Вы, уж не побрезгуйте...  по-строже, по-строже, где надо и прикрикнуть не грех... Вот и чудненько!
Бог не дал им с Пелагией детей, и он не имел никакого опыта в воспитании, но, наверное, как каждый из нас, думал, что это не сложно... прикрикнуть. Он вспомнил, как давно уже, только они с супругой поженились, ездили к её тётушке в имение, и как её кузина Эмма, нескладная девочка-подросток ловила сачком бабочек и отрывала у них крылышки, как он был зол на неё за это и, чувствуя, неизвестно откуда взявшуюся ответственность за правильное воспитание девочки, выговаривал ей с самым серьёзным видом, доведя её до слёз. Как она всхлипывая, жаловалась Пелигии: - "Он гадкий, ваш Антоша, гадкий...". Зачем ему нужно было обижать девочку? Потом девочка выросла, удачно вышла замуж, став княжной, редко переписывалась с Поленькой, наверное, забыв этот досадный эпизод.

- Итак, Антон Михайлович, - сказал Нефедов, когда они вернулись в кабинет, - позвольте-с Вас осведомить, осведомить значит, о нашем распорядке. Мы, предоставляя, как Вам известно, полный пансион, не поощряем покидать наше заведение по будним дням. Знаете-ли, занятия у нас весь день после завтрака, с перерывом на обед и короткий отдых, до ужина. Языковая среда, так сказать, специфическая атмосфера, создаваемая нашими усилиями, не терпит перерыва, поэтому... если только какие неотложные обстоятельства, но с разрешения-с... Но по воскресеньям, разумеется, разумеется – свободный день, можно быть совершенно свободным.
Он вынул из рабочего стола несколько листов и разложил перед собой.
 - Вот здесь описан наш распорядок, можете потом ознакомиться подробнее. Месячную плату за обучение и пансион можете внести сейчас и расписаться вот здесь, размер оплаты, я надеюсь, Вас устраивает?
 - Да, конечно! – ответил Михалыч, отсчитывая ассигнации. – Если необходимо, я мог бы оплатить сразу несколько месяцев...
 - О, не стоит беспокоиться, я думаю месяца будет достаточно.., ну, то-есть, достаточно для того, чтоб определиться, может Вам не понравится у нас, или появятся какие-нибудь другие непредвиденные и неотложные заботы, требующие Вашего обязательного присутствия...

Слегка смутило Антона Михайловича требование распорядка неделями не выходить из заведения, но, может быть это и хорошо, думал он, погрузиться в изучение полностью, не отвлекаясь и посвятив ему все свое время, дома-то все одно - скучно и делать нечего.
 - Не думаю, чтоб мне не понравилось, - сказал он. – К тому-же, в надежде и в уверенности на "приятное времяпрепровождение", о котором было упомянуто в "Вестнике", я, признаться, рассчитывал на более длительном пребывании...
 - Разумеется, уважаемый Антон Михайлович, разумеется... Мы приложим все необходимое для этого, будте покойны-с! Вы же, со своей стороны, не окажите ли еще одну любезность... не сочтите это за обязанность, но, как я понял из Вашего прошения, Вы ранее служили в телеграфной конторе, а у нас есть такой аппарат, вот прошу Вас взглянуть, с которым иногда что-то случается, а мы ну ничего в этом не понимаем. Не соблаговолите ли иной раз опекать его?
 - Да, конечно-же, мне это не трудно, - сказал Михалыч подходя к аппарату, - аппарат такой системы мне знаком. Вот только.., - он замялся, вспомнив свой конфуз со Спиридоном, - будет ли госпожа Эмили этим довольна?
 - Ну, что Вы, напротив, мы будем Вам благодарны... и мадам Эмили тоже!
 - В таком случае, ничего не имею против, это все очень просто, - он оторвал отпечатанный конец ленты и прочитал, -  "you can send me dead flowers every morning", но, признаться, это сообщение я не совсем могу понять, Вы верно разберетесь лучше, - он протянул ленту Карловичу, который даже не взглянув нее, произнес:

 - Это мадам Эмили, у неё, знаете-ли, много связей с иностранными друзьями. Вы покажите ей это послание, за обедом я Вас познакомлю. Спиридон Вас известит, когда накроют, а пока можете пройти к себе в комнату, освоиться... Вы, я вижу, без багажа, но ничего, сможете после обеда принести из дома все для Вас необходимое, а с завтрешнего дня – занятия.

"Дорогая моя кузина Поленька! Пишу тебе второпях... Я окрылена, вдохнула новой французской жизни и чувств! Пьер такой милый, скажу по секрету, от его прикосновений я теряю рассудок. На днях мы уезжаем в Италию... По приезду сообщу свой адрес. ... о князе Алексее не думаю, все позади..."

"Моя дорогая кузина! Ты единственная, кто сможет меня понять... Неприятности начались еще в Неаполе, Пьер вынужден был рассчитаться с кредиторами, компаньон предал его... На остатки моих средств мы вернулись в Париж. Полгода блаженного счастья пролетели как миг. Алексей ничего-ничего не знает. Недолгое время он был у нас в имении, вернувшись с кавказской компании, но вскоре его направили в Туркестан... Он послал мне денег, они сейчас очень нужны – моя маленькая Мари сильно захворала... Алексей ничего об этом всем не знает... Ах, Поленька, что мне делать, я совсем запуталась..."

"Дорогая Поленька! Пьер оказался негодяем, с ним порвано окончательно... С тех пор как мы похоронили нашу Мари, этот авантюрист превратился в злобного шантажиста, каждый день шлет мне засохшие цветы с угрозами... Он грозится донести обо всем князю Алексею, как я боюсь этого... если это совершится – что будет с его благородным именем и со мной? Ах, как это подло и низко с моей стороны... Спешу на родину, моя милая..."

"Поленька, дорогая кузина! Еще одно несчастье свалилось мне на плечи – погиб князь Алексей, третьего дня похоронили его у нас в имении, я в трауре. Свекр что-то подозревает о моих французских связях... Если они откроются, меня лишат всего... Прошу, уничтожь мои письма никому не показывая..."

Как же это здорово получилось, - думал Михалыч у себя в комнате, - что он решился на это, и нечего было опасаться, все складывается весьма удачно. Его душа, истосковавшаяся по общению и жаждущая новых встреч, кажется была полностью удовлетворена в предвкушении грядущих событий. Надо-же, и профессиональные его навыки, в чем он разбирался и считал себя специалистом, могут пригодиться, и обед по расписанию... Нужно прочесть рапорядок, решил он и пододвинул стол ближе к окну, задев при этом сложенные короба, которые, оказавшись пустыми, с грохотом свалились на пол, обнажив стену и вделанный в нее сейф. Ключ торчал в замочной скважине. Заинтересовавшись, Михалыч подошел поближе к сейфу и сквозь приоткрытую его дверь будто бы разглядел на одной из полок синие папки...

 - Не дозволено-с, - услышал он голос Спиридона, опять неведомо как оказавшегося у него за спиной.
 - Не дозволено-с, - повторил он. – Будте любезны.., - Спиридон слегка оттолкнул Михалыча, закрыл сейф, положив ключ в карман.
 - Покорнейше прошу прощения, - сказал он, закончив складывать короба на место, чуть склонившись к Михалычу, - кушать подано, прошу следовать за мной.

 Как? Что? Как это возможно? Михалыч был в растерянности, почудилось ему или в самом деле он видел в сейфе папки покойной супруги? С одной стороны, таких папок может быть много где и у кого, но были они так потрёпаны – вточь как у Пелагии. Что за странное наваждение, уж не привиделись ли они? – подумал он и последовал за Спиридоном, прихватив телеграфную ленту. Сомнения развеятся, решил он, когда после обеда он наведается домой и обязательно отыщет эти папки.

Большой круглый стол в столовой комнате был накрыт на три персоны, за столом сидели Карл Карлович и прелестная дама в самом расцвете, как отметил про себя Михалыч. Темное, строгое, но изысканное платье гармонировало с цветом её волос, весь её облик говорил Михалычу об утонченности и чувственности. Он вдруг заметил, что глядя на него она слегка покраснела, чуть заметный румянец покрыл её щеки, высокий лоб...
 - Антон Михайлович! – Карлович опять вскочил навстречу ему, - Проходите-же, проходите, раполагайтесь без стеснения, у нас все по домашнему, по-простому...
Однако, по-простому.., подумал Михалыч, видя на столе фарфоровый сервиз, серебрянные приборы, хрустальные бокалы...
 - Госпожа Эмили, - продолжал Карлович, - позвольте Вам представить – Антон Михайлович Стрельчатый, наш новый практикант, изъявивший желание в изучении англицкого языка.
 - Очень приятно, - ответила мадам и опустила взгляд, или это просто показалась Михалычу, что увидя его она несколько смутилась. Это обстоятельство почему-то развеселило его. Он уже не помнил когда, и вообще было ли это, чтоб дама смущалась при виде него. Подойдя к ней с галантным и чуть нарочитым полупоклоном, он сказал:
 - И мне очень приятно, мадам! – он протянул ей ленту телеграммы, - Вот тут для Вас телеграфное сообщение, мне Карл Карлович поручил приглядывать за вашим телеграфом, прошу принять...
 - Не стоило беспокоиться, - ответила она, взглянув на ленту, - ничего срочного. Присаживайтесь, Антон Михайлович, а Вы, Карл Карлович, поухаживайте за гостем.
Румянец на лице мадам Эмили спадал, уступая место отчетливо видимой бледности. Казалось, что губы её задрожали и она едва сдерживает слезы в опущенных глазах. Вспомнились ему советы бытовавшие среди курсисток, которые ему со смехом начитывала покойная супруга – если дама опускает глаза, значит вы виноваты перед ней или она не равнодушна к вам, что одно и то же. Старый дурак, ругал себя Михалыч, чувствуя именно себя виноватым в столь резких метаморфозах в образе мадам, наверное она заметила его нарочитую галантность.

Карлович разлил им по рюмке водки, а для мадам налил бокал красного вина, - За знакомство, - произнес он тост и закусывая, добавил, - А расскажите-ка, уважаемый Антон Михайлович, немного о себе... да-с, о себе, как да что, как это Вас... ну, то есть, как Вы надумали обратиться к языкам? Знаете-ли, поучительно, должно быть, стремление достойного человека к самосовершенствованию, я, знаете-ли, кроме французкого... не удосужился.
 - Да, собственно, рассказывать особенно и нечего, - Михалыч, закусывая балычком и расчувствовавшись после рюмочки, начал было свой рассказ, - супруга моя покойная, царствие ей небесное, желала сделать из меня полиглота. У неё, видите-ли, мечта была, чтоб я не много не мало, прочел "Гамлета" в подлиннике, там говорят много загадочных мест, которые в русском переводе теряют своей таинственности... Сама она из родовитого семейства, где все с малолетства в разных языках упражнялись...
 - Антон Михайлович! – перебила его мадам Эмили, - простите великодушно, может Вам неприятно воспоминанине и почивших?, - она, похоже обрела самообладание, - Карл Карлович, ну, что Вы, право, заставляете при первом знакомстве... Вы лучше расскажите, Антон Михайлович, как Вам у нас? Все ли удобно, все ли по вкусу?
 - Разумеется, все превосходно, - легкая благодать, разливающаяся в душе Михалыча, сдобренная кулебякой из средляди, располагала к неспешной обеденной беседе, - мне у вас очень нравится. Я человек по натуре не привередливый, с супругой своей проживали мы, как говорится, душа в душу, тихо и скромно...
 - А-а... как Вы управитесь с телеграфом, – снова перебила его мадам, - не сложно Вам будет?
 - Нет-нет, что Вы, я же почитай всю жизнь по этой части. Разное бывало... и устанавливал, и починял, часто секретные донесения высоких особ принимал.., - он рассказывал им все почти так же и с теми же чувствами, как бывало это у них дома с Пелагией...

- Вы, молодой человек, издеваетесь надо мной? – мадам Жози, хозяйка салона «Обаятельная и привлекательная» была вне себя от гнева, - Быстро раздевайтесь и не перечьте мне!
 - Но позвольте, мадам, все же объясниться. Дело в том, что я, собственно не затем сюда пришел, о чем вы изволили подумать.., хотя.., как бы Вам сказать, именно за этим я и пришел...
 - Ничего не понимаю! Вы просто шутите со мной... А – а, так Вы шутник, молодой человек, да? Иди ко мне, мой котик, - мадам в распахнутом халатике вытянула руки вперед, - я сама тебя раздену.., я и сама умею шутить.., еще как!
 - Ну, я же Вам объясняю, мадам, я не совсем за этим пришел, вернее за этим, но не совсем... Но заплачу непременно...
 - Еще бы ты не заплатил! У меня приличное заведение! Жандармы часто захаживают...
 - Только не нужно полиции, мадам Жози,умоляю, не нужно никакой огласки... ну, то есть... наоборот - Вы должны всем рассказать как я Вас... любил!
 - О – о, милый! Иди же ко мне...
 - Хорошо, хорошо, но обещайте выслушать меня, - молодой человек присел на кушетку рядом с мадам и начал свой рассказ.
 - Видите-ли, все дело в том, что я имею интерес несколько... м-мм... к иному полу.., ну, то есть не к женскому а... к другому. Но имея в виду мое служебное положение, я желаю, чтоб об этом никто, ну, разумеется кроме Вас, не знал.., я плачу двойную цену, но, чтоб все знали, что я бываю у вас, и что я... м-мм... так сказать силен в этом. Глазки мадам Жози потускнели, закурив папиросу, протянула руку за деньгами. Пересчитывая их она подумала: - Можно было взять и тройную...

Ах, как хорошо и уютно, разомлев, думал Михалыч, какие приятные люди... и обед выше всяких похвал. После трех рюмок он был в прекрасном расположении духа, но не мешало бы часок вздремнуть...
 - Благодарю покорно, - сказал он, когда закончили обедать. – Теперь же позвольте мне немного отдохнуть...
 - Да, Антон Михайлович, - Карлович тоже поднялся, провожая его, - сейчас в нашем распорядке как раз час отдыха. Потом Вы сможете навеститься домой, но к вечеру мы Вас ждем непременно, потому, как с утра занятия, занятия...

Лежа у себя на кровати он слышал как за стеной галдят мальчики-воспитанники, что, впрочем, совсем не помешало ему погрузиться в сладкую послеобеденную дрёму. Очнулся он лишь когда послышался голос Спиридона, пытавшегося урезонить шалунов : - Вот я обо всем доложу Кар Карычу...!
Как это он смешно назвал его, отметил про себя Михалыч и вышел из комнаты.
 - Вот, извольте, помешали вашему соседу, - продолжал Спиридон. – Прошу, господа, жаловать – Антон Михайлович, ваш теперешний сосед.
 - Ну-с, господа, - Михайлович был в прекрасном расположении духа, - о чём шумим, подушками еще не кидаемся?
Мальчики, пряча шаловливые улыбки, с интересом и с ожиданием выговора рассматривали его, но Михалыч решил в нравоучения не вступать и лишь произнес:
 - Действительно, вот Кар Карыч прознает – будет вам конфузия.

Оставив Спиридона разбираться с непоседами, Михалыч направился к выходу, но, проходя мимо кабинета мадам и услышав работу телеграфа, зашел внутрь. Аппарат выстукивал новое сообщение: Send me dead flowers by the mail... Продолжение переписки, подумал он отрывая ленту и собираясь было уйти, как из смежной комнаты вышла госпожа Эмили. Лицо её вновь вспыхнуло румянцем увидя Михайловича. Чем же так смущает её моя персона, подумал он и сказал:
 - Прошу прощения, мадам, я опять некстати... Здесь вот снова... сообщение.
 - Ах, Антон Михайлович... ну, что Вы.., - она заметно волновалась, читая ленту, - просто этот аппарат немного докучает мне... и мне хотелось бы просить вас, но... да, поговорить, но приватно... но не сейчас, сейчас мигрень одолела.., - она говорила сбивчиво и опять с опущеным взором! Что это, думал Михалыч?
 - Так аппарат, госпожа Эмили, можно же выключить, чтоб не мешал вашей мигрени...
 - Да, да, прошу Вас сделайте это...
Михалыч отключил одну клемму на аппарате и тот смолк.

Влюбилась? Что за глупые мысли, думал Михалыч, трясясь на извозчике. Но что другое мог подумать он, не изощренный в амурных делах? Чем еще мог он объяснить её волнение и багрянец на щеках? Нет, нет, этого просто не может быть, здесь что-то другое, уговаривал он себя. Но чем более он делал это, тем более и сам влюблялся в Эмили. Благородный и такой женственный поворот её красивого лица, нежный, еще совсем молодой стан... Нет, прочь это все, этого не может быть! Но почему, почему он уже не может быть интересен и любим? Старик – вот в чем дело, давно уже старик, всю жизнь посвятивший интересному ему занятию, но не интересному и не прибыльному для других... Без достойного состояния и наследства чем он соблазнителен для такой эффектной и, судя по всему, не бедной женщины? Все вздор, выкинуть из головы, решил он уже подъезжая к дому.
Кит Ярёмин широко шагал по мостовой, гремя подкованными сапогами и расталкивая разночинный люд, - Посторонись, сволочь, - шипел он сквозь зубы. В кармане своей хрустящей кожанки он сжимал револьвер системы Нагана. За ним едва поспевали два крестьянина из его родной Таракановки Керенского уезда. Почти трое суток они добирались, выстуженными холодным мартом вагонами, в первопрестольную за лучшей жизнью. Потом долго искали Пыжевский переулок, где обитал Кит.
 - Китушка, не шибко-ли бежишь, мы аж задохлись? – взмолился один из них.
 - Ништо, робя, поспевай, Москва слезам не верит.
Вел он их через Ордынку на Пятницкую на очередной сход, где можно было поживиться за чужой счет и шикануть перед односельчанами.
В накуренном помещении бывшего трактира, куда они вошли, стоял галдеж.
 - Господа, - кричал маленький, худой кадет, - нужно что-то делать... Низвергнутый император оставил нам в наследство разруху и войну.., немчура все прет и прет, республика в опасности... даешь республику!
Его стащили со стола, на который тут же забрался солдат в шинели.
 - От горшка два вершка, а туды же! Вот ща как жахну! – он передернул затвор винтовки, - Вояка, а ты воевал? Ты хлебал грязи по уши? Воли, воли давай... Не хочу за буржуев кровь лить!

Кит провел спутников между столов в дальний конец, где было поспокойней, дал по шее молоденькому рабочему, согнав его со скамьи и уселся сам со своими крестьянами:
 - Сейчас подадут, - сказал он им, - не робей, робя!
Подоспевшему половому заявил, выкладывая на стол наган:
 - Ну-ка, поднеси нам как положено... и быстро!
 - Извиняемся-с, Кит Иванович, нынче ничего по подвезли-с.., акромя махорки.
 - Сволочи, - Кит схватил полового за грудки, - давай махры, сволочь, всю что есть!
- Полундра! – в трактире собиралась драка - дискуссия между солдатами и матросами по насущным проблемам. Кит пробрался в самую гущу, выстрелил в потолок:
 - Сволочи! – гаркнул он в притихшем собрании, - Жрать, жрать давай, мать вашу!

 - Не робей, робя, что-нибудь раздобудем.., я вам покажу революцию, - бормотал Кит себе под нос, когда они вышли из трактира и вновь зашагали по улицам тревожного города. Остановившись у лавки он сказал: - Так, стоять здесь, никого не пускать, я щас. Он вошел в дверь и сразу послышались выстрелы, один, другой. От страха крестьяне аж присели, крестясь и шепча: - Спаси господи... Выскочил Кит, рассовывая что-то по карманам кожанки, схватил их за шкирки и потащил подальше:
 - Держись меня, робя, со мной не пропадешь...

Ванька сидел у окна, подперев скулу кулаком. За окном незнакомые люди незнакомого города спешили по неизвестным делам. Федор сидел за столом, что-то шепча, расправляя и раскладывая по стопочкам вчерашнюю выручку, бумажки отдельно, медяки отдельно.
 - А, что, Ваньк, жить можно, - сказал он, - только вот сидеть сиднем скушно. Сходить бы куды, да Кит заругает.
 - Да-а, - вздохнул Иван, - а в деревне сейчас сенокос.
 - Дык, ты, што-ж, за три месяца не пообвыкся? Глянь на себя – весь городской, а давно-ль в лаптях ходил? В деревне скука, а здесь – жизнь.
 - А за такой ли жистью ехали мы, Федорушка? Что-ж мы как нехристи какие, лихоманцы... Пошто вчерась бабку пристукнул?
 - Дык, она-ж меня узнала.., кричать стала. Ща придет Китушка, он тебе растолкует што, да как. Ты глянь, глянь на улицу, што творится – революция! А деревня..., погодь маненько, вот обживемся, да и вернемся в Таракановку, хозявы будем!

Зайдя к себе в комнату, он подивился ощущению, будто не был здесь, по меньшей мере, неделю. Будто успел он соскучиться по домашней обстановке, которая с молчаливым укором ожидала его. Какой бедной и убогой, но в то же время родной и близкой, вдруг показалась она ему – шкап начала века, комод черного дерева покрытый узорной салфеткой, облезлый стол, потертый диван, жидкие занавесочки на окне расшитые рукой Пелагии... Здесь на этом столе раскладывала она свои записи и читала их ему, тихо посапывающему на этом диване. Потом аккуратно складывала их в синие папки и... да, прятала в нижнем ящике комода!
Очнувшись от воспоминаний, он начал шарить в комоде, но заветных папок не было ни в нижнем, ни в других его ящиках. Он порылся в шкапу, заглянул под диван, перетряс белье на кровати... Ничего! Они не попадались ему давно уже – с тех пор, как жена слегла окончательно. Куда же они могли подеваться? Интересное дельце... А вдруг они в самом деле каким-то немыслимым образом оказались в сейфе у мадам? Как же это могло случиться? Он не мог себе даже представить и предположить, что такая женская блажь как личные дневники и выдумки супруги, могли быть нужны еще кому-то кроме неё и него, что кто-то, заинтересовавшись ими всерьёз, выкрал их из его комнаты. Он еще раз тщательно обыскал всё, но папки так и не отыскались. Кощунство, злая, язвительная насмешка над памятью супруги...  С каким бы удовольствием он прочел бы сейчас её записи. Но, может быть она перед смертью отдала их кому-то или зачем-то уничтожила? Странно, она об этом не говорила.

Он сидел за столом, подперев голову кулаком и перебирая в уме перипетии сегодняшнего дня. Спиридон подглядывающий за ним, от чего-то суетящийся Кар Карыч, странный сейф с наваждением папок его жены, чего-то опасающаяся или как кошка с первого взгляда влюбленная Эмили... и теперь, вот, пропажа этих папок... Его служба, беспрестанное общение с техническими средствами приучили его в экстренных ситуациях действовать решительно, но точно и безошибочно. Но одно дело техническое ремесло, рассуждал он, и совсем другое – как повести себя в странных, если не сказать таинственных, ситуациях, создаваемых людьми по неведению или даже с умыслом? Нужно ли здесь рубить с плеча? Потребовать у мадам вернуть супружнины записи? Но вдруг то наваждение всего лишь наваждение и ему показалось..?  Конфуз ужасный, оскорбление подозрением, несмываемая обида... Даже если  ему выдадут эти несчастные папки – опять-же конфуз, который не поспособствует прояснению.., ведь не затевать же склоку или обращаться в полицию из-за каких-то записок. Решил Михалыч действовать осмотрительней и хитрее, и выснить все исподволь.

На кухне хозяйка чихвостила кухарку за неряшливость, увидя Антона Михайловича воскликнула:
 - Ой, Михалыч! Ты ли это? Что, прогнали небось?
 - Марья Павловна, а откуда, интересуюсь, меня должны прогнать?
 - Ну, как же.., - смутилась она, - письма... разные, потом, из дому вышел ни свет ни заря... наглаженный – определенно дамочку себе завел?
 - Мне ли в моих годах шалости затевать?
 - Да, уж, знаю я вас... бес в ребро. Не серчай, Михалыч, но это только к лушему было бы.
 - А свахой будете моей? – усмехнулся он.
 - С радостью, Михалыч, - поддержала она его шутку, - ты только намекни кто такова, всё обустроим в благородном виде. Ох, погуляем!
 - Ладно, ладно, Павловна. Ко мне никто не наведывался, еще писем не было?
 - Нет, никого не было и про письма я б знала, без меня здесь ничего...

Да, думал Михайлович возвращаясь на курсы, Мария Павловна хозяйка исправная, за всем уследит, все предусмотрит. От её бдительного ока не ускользнул бы посторонний, выкравший папки, если только... сама не открыла дверь, ведь ключ от моей комнаты у нее есть. Ничто, будем пока полагать, что Поленька сама кому отдала свои записи... и они, невероятно, но неведомыми путями оказались у Эмили.

Он медленно брел по заснеженным, вьюжным улицам города, тянув за собой свой страшный груз. Он уже не помнил, как придя домой пытался всунуть ей кусочек хлеба, но её рот уже не открывался, как стащил её по ступенькам с пятого этажа, уложил на её же пальто и потащил за привязанную к нему веревку по жесткому снегу. Он знал лишь, что должен сделать что-то, что-то последнее для нее, после чего он сможет выжить. Выжить! Ведь его блокадной пайки ему хватит чтобы выжить! Холод. Тяжесть в ногах. Ломота во всем теле мешали ему идти, идти мимо сугробов и лежащих в них трупов, таких же как он. Один труп, то ли старик, то ли ребенок, просипел: - Помогите... – но он не обратил на него внимания. Он должен отдохнуть и сьесть кусок хлеба... а его он оставил в комнате. Он должен вернуться и сьесть его, вот только немного передохнуть. Ну, хоть чуть-чуть... Он присел у парапета тяжело вздохнув. Через минуту боль в теле начала отступать и её место занимала сладкая дрёма, он успел подумать: – Теперь буду жить.
Дверь открыл Спиридон и пока они опять гуськом поднимались на второй этаж, Михалыч спросил ему в спину:
 - Скажи-ка, милейший, вы давно здесь обосновались?
 - Не могу знать-с.
 - Ну, как же ты не можешь этого знать? Скажи, давно ты здесь в прислужниках?
 - Покорнейше прошу..., отрезал Спиридон, - расспросите об этом госпожу.
М-да, тип, хороший слуга, молчаливый и вездесущий, думал Михалыч направляясь в свою комнату.

Торчащий из под подушки листок он заметил сразу же как вошел. На нем ровным круглым почерком было написано: Send me dead flowers to my wedding. Его познаний в английском хватило ему чтоб понять, что это новое сообщение о мертвых цветах есть продолжение тех, принятых им телеграфных посланий, которые он вручал Эмили. Однако, еще одна странность. Почему-же оно, в таком случае, оказалось написанным от руки и засунуто под его подушку? Кто-то написал это сообщение и, побывав у него комнате, оставил его так, чтоб нельзя было не заметить... Но зачем? С какими целями? Что ждут от него? В какой игре, тайной ли, злонамеренной ли, шуточной ли, предлагают ему участие? И что же теперь ему делать?
Как не пытался, он  не мог найти ответы на все эти вопросы. Допустим, думал он, сперва можно вообще не реагировать на это, полагая за глупую или не ему предназначенную шутку и позволить событиям развиваться без его участия, но будет ли это верным поступком? Потом, можно попытать Кар Карыча – кто мог входить в его комнату и оставить эту бумажку.., хотя, горничная прислуга вполне могла или обронить случайно, или подложить... Еще может отнести послание мадам Эмили и посмотреть как она это воспримет? Но, судя по предыдущим посланиям, она в особом восторге от этого не будет... Для начала, решил Михалыч, нужно проверить телеграфный аппарат, помнится я его давеча отключил, и возможно это послание лишь напоминание, хоть напоминание и слишком мудреное, о том, что его необходимо включить.

Зайдя в кабинет Эмили он обнаружил телеграф отключенным, ровно в таком состоянии как он его оставил. Начав прилаживать клемму, Михалыч услышал голоса, доносившиеся из смежной комнаты: женский голос был очень взволнован, а мужской что-то ей выговаривал. Разобрать речь не было возможности, но он понял – Кар Карыч с Эмили "беседуют". Опять я некстати, вздохнул Михайлович, интересно, кто у них за главного руководит и кто кому должен выговаривать? Дверь открылась и из неё выскочил Кар Карыч.
 - Антон Михайлович, Вы уже здесь? Да.., посмотрите что с аппаратом, он снова отключился, – сказал он и выбежал из кабинета.
Вслед за ним появилась Эмили в сильном возбуждении.
 - Ах, Антон Михайлович, ради Бога... Подождите! – она скрылась у себя в комнате и через минуту вышла, что-то сжимая в кулачке.
 - Антон Михайлович, ради всего святого... Только не спрашивайте ни о чем, умоляю Вас... Вот, спрячьте по-надежнее и сохраните, - она раскрыла ладонь, - только никому, слышите, никому, ради Бога, не говорите об этом...
В её руке был ключ от того сейфа.

В это время телеграф ожил и начал барабанить. Подойдя к нему, Михалыч прочитал: I won’t forget to put roses on your grave.
Лёня Перман ждал у обитой железом двери второго отдела нашего КБ.
Все двери как двери, думал он, а эта... с секретом. В этой комнате ему часто приходилось бывать, когда Иван Трофимыч выдавал ему очередную тему секретной разработки и он расписывался в получении. Группу электронщиков, которую возглавлял Леня, ценили в КБ за её скорую и слаженную работу. Они засиживались у себя в лаборатории допоздна, много спорили, курили, балагурили, но результат был всегда  с "полетом мысли в фантазию".  И дома, Лёня иногда затихал, глядя вникуда и о чем-то думая.
 - Ну, вот ты опять призадумался о работе, - говорила ему молодая жена.
- А как же, - отшучивался он, - дома – о работе, на работе - о бабах.

 - Ждете? Хорошо.., - сказал Иван Трофимыч, седоватый, грузный бывший полковник, открывая ключем тяжелую дверь, Лёня, задумавшись, даже не заметил как он подошел.
 - Трофимыч, пощадите, на мне уже висят две темы, одна, вроде бы, на подходе, но другая.., - взмолился Лёня, ожидая, что ему наметили еще одно задание.
 - Вы, присаживайтесь, - полковник, кажется, и не заметил Лёниной мольбы. Гремя ключами от сейфов, перекладывая папочки по полкам он отыскивал нужный документ и, тем временем, держал перед Лёней такую речь: - Вот, Вы, Леонид Маркович, человек молодой, но, эт-самое.., сообразительный. Говорят, талант у Вас от бога, но бога у нас нет, значит, эт-самое.., от мамы с папой. Вы должны понимать текущий момент, что, значит, так сказать, в мире творится.., - Лёня заскучал как на политинформации, вспомнил отца, как тот настаивал, чтоб Лёня вместо журналистики пошел в технический ВУЗ, - ...а то, понимашь, разные там «голоса», - продолжал полковник, - изощряются, мол, ихний сборщик апельсинов зарабатывает больше нашего инженера, понимашь.
 - Вы апельсины любите? – вдруг спросил он Лёню.
 - Нет, - неожиданно для себя ответил тот, предчувствуя неладное.
 - Вот видите! Поэтому надо, эт-самое.., определяться... Вы за советскую науку или за ихние апельсины? – он положил перед Лёней на стол два листа бумаги, - Расписаться нужно только на одном, - пояснил он.
 - Да.., я могу и на двух, - пошутил Лёня и начал читать.
На первом было обязательство не уезжать из страны, не менять гражданства, не поддерживать связь с родственниками за бугром и прочие «не». На втором - заявление об уходе по собственному желанию. Лишь прочтя оба документа, Лёня понял грустную иронию своей шутки.
 - А можно подумать? - спросил он.
 - Да, можно – две минуты, - ответил полковник и посмотрел на часы.
И почему это, преподнося мне крутые виражи, - думал Лёня, не теряя чувство юмора, - судьба обернулась этим замшелым пнем Трофимычем? Она что – тоже юмористка?
 - Жаль, - сказал Лёня расписываясь, - жаль, что у вас Бога нет...

 - Что, что? – переспросил Трофимыч...
За ужином она было весела, ни следа былого расстройства.  Как же быстро переменчива женская натура, думал Михайлович, наблюдая как перешучиваются Эмили с Кар Карычем, втягивая и его в словесную эквилибристику. Сперва ему было не по себе от таких резких метаморфоз, но, разомлев от принятого и съеденого, с удовольствием включился в беседу и уже с пылом рассказывал им как нашел под подушкой послание, как подумал – уж не любовная ли это переписка.
 - Представьте себе, Карл Карлович, ни бельмеса не понимая в англицком, получить такую  записку, и где – у себя под подушкой, тут, знаете ли, есть от чего прийти в замешательство и даже в мечтательное состояние... и в мои-то года!
 - Ха – ха, это верно мальчишки-проказники потешаются, упражняются, так сказать, в англицком. Но где же она, где эта записка, покажите её, непременно покажите, пусть госпожа Эмили посмеётся.
 - Да, вот же она, - Михалыч достал уже изрядно помятый листок и протянул Эмили.
Прочитав его она рассмеялась, но смех её был истеричным плачем со слезами на глазах. Она выскочила из-за стола и убежала прикрывая глаза платочком.
 - Куда же Вы? – крикнул ей вслед Карлович. – Ну что за оказия, - сказал он обернувшись к Михалычу, - не обращайте внимания, женщины, знаете ли, они такие нежные и непредсказуемые создания... случаются с ними такие э–э... моменты обостренного восприятия, что нам, мужчинам остается только развести руками и... продолжить трапезу.
Они продолжили ужинать и за отсутствием за столом дам даже позволили себе выпить сверх нормы.

Изрядное принятие не помешали Михалычу предаться размышлениям, когда он вернулся к себе в комнату, напротив – оно помогло ему утвердиться во мнении, что причиной происходящих с мадам расстройств является не его персона, как он полагал раньше, воспринимая их как невзначай вспыхнувшую её влюбленность к нему, а именно послания, вручаемые ей Михалычем в полном неведении об их смысле и назначении. Что же такого скрытого от него содержится в них, что её каждый раз бросает в слезы? Еще его занимал неожиданный поступок Эмили с ключом. Что означал этот жест, в чем причина того, что после достаточно бурных объяснений с Карычем она в порыве расстроенных чувств вручила ему его в тайне от других и с просьбой сохранять эту тайну от других? И тот ли, на самом деле, этот ключ? Подойдет ли он к сейфу? Испробовать это сейчас же Михалыч не решился из осторожности, может кто войдет и увидит, решив проделать это ближе к ночи, когда все успокоются. Его опасливость была кстати, так как, постучав, к нему в комнату заглянул Карлович с извинениями от мадам за испорченный ужин. Он говорил о внезапных женских "приливах", о неуравновешенности чувств женской натуры вообще и госпожи Эмили в часности... Михалыча уже клонило ко сну, когда Карыч, заметив его сонливость, пообещав больше не беспокоить и пожелав "доброй ночи" ушел. Словно убаюкать меня приходил, подумал он засыпая.
Проснулся он когда уже занималась заря. Не опоздать бы – он начал разбирать короба, ругая себя за то, что проспал. Ключ вошел в скважину и повернулся два раза... Дрожащими руками он взял сразу узнанные им папки его супруги и раскрыв тетради неугад, прочитал: " Подъем на гору отнял последние силы и он в изнеможении упал на камни..."

Подъем на гору отнял последние силы и он в изнеможении упал на камни. Старческое тело ныло, требуя отдыха, который он наконец-то мог себе позволить. С Мертвого моря, в сторону которого гора обрывалась отвесной бездной, дул освежающий ветер. Пока юноша развязывал мешки и готовил еду, он размышлял. Его путь земной подходит к концу исполнением долга. Это ли не достойный её венец? Со спокойной душой он может предать себя в руки Господа. Но на душе было неспокойно. Его волновал юноша.
 - Учитель, хватит ли нам еды на обратный путь?
Он по-прежнему называет меня учителем, подумал старик, но какой я учитель? Я не смог научить его, не смог требовать от него самопожертвования, не смог рассказать страшной тайны, которую задумал. Но я не имею права рисковать. Никто не должен знать об этом. Юность искушаема, сколько соблазнов в жизни встретиться ему, любой из них может перечеркнуть весь наш долголетний труд и останется народ без истины Господней. Этого он допустить не мог. Все мы умрем волею Божьей, но Его слово, начертаное на рулонах пергамента, должно сохраниться для потомков.
И все-же он тревожился. Рука его дрожала разламывая хлеба. Сможет ли он свершить задуманное, по воле ли Божьей это? Нет, убийство противно Богу. Даже во имя слова Его! Грех, великий грех берет он на себя и нет ему оправдания. Но ведь поднял же Авраам руку на своего сына.., и что значит смерть одного из многих в сравнении с истинами будущей веры? Сколько христиан погибло от клинков безжалостных язычников римлян и было отдано на растерзание диким зверям? Господи, дай знак, дай силы... Но молчит Бог – велик его грех. Прости, Господи, успокой душу безвинного юноши в своих кущах...
Юноша присоединился к его молитве. О чем он просит Его, о чем думает? Предчувствует ли свою кончину?
 - Учитель, а хватит ли нам еды на обратный путь? – снова спросил он, когда закончили  молитву.
 - Господь позаботится о нас, мы же не будем терять времени.
Он крепко привязал у него на спине кувшин с драгоценным пергаментом, привязал на поясе длинную веревку.
 - Будь осторожен и не торопись. В дальнем конце пещеры есть ниша, оставишь кувшин там и заложишь камнями. С Богом!
Веревка в его руках то ослабевала, то натягивалась, напрягая последние старческие силы, пока юноша спускался по отвесной скале. Время шло, время последней молитвы.
Наконец он услышал снизу голос:
 - Учитель, я в пещере, - и через несколько минут, - Учитель, я все сделал, тяните. Он потянул веревку на себя поднимая юношу выше, еще выше... и сам удивился тому, как легко разжались его ладони... Веревка обжигающе скользнула по ним, снизу послышалось затихающее "а-а"...  Седая борода его задрожала, он плакал. Осталось только прошептать "Прости, Гоподи" и шагнуть в пропасть.
Он закрыл сейф, оставив в нем папки, положил ключ в карман. Не торопясь, спешить уже было незачем, сложил короба на место. Потребовать объяснений у Эмили сейчас же или подождать удобного момента? Помнится, она сама хотела с ним поговорить... не об этом ли? А стоит ли затевать объяснения, когда самое главное – папки, оказались у него? Вина перед памятью супруги, вселившаяся и не отпускавшая его последние часы, отлегла.
Он почувствовал облегчение и даже радость, маленькую, но все же радость, от того, что вновь обрёл, пустяшные на первый взгляд и никому не нужные, но такие, как оказалось, милые его сердцу материальные подтверждения его былого и сейчас уже эфемерного счастья.
В дверь постучали и на пороге показался Спиридон.
 - Что, милейший, - спросил его Михалыч, - к завтраку? Что так рано?
 - Вот, извольте, за Вами прибыли, - ответил тот, уступая место усатому жандарму при сабле.
 - Стрельчатый Антон Михайлович? – грозно спросил жандарм, - прошу проследовать за мной.

На все вопросы – почему? куда? за что?, которые Михалыч задавал пока они ехали в казенной карете, жандарм отвечал: - Приказано доставить...
И уже не волновало его – что это может быть, продолжение чьих-то дурацких игр, или действительно что-то случилось неординарное. Почти не удивился он и когда они подкатили к его дому и поднялись к нему в комнату. В ней был полнейший беспорядок, опрокинутая мебель, вспоротый диван, раскиданные вещи... Посреди всего этого за столом восседал полицейски чин а перед ним стояла дрожащая Марь Паловна.
 - Не уберегла, Антон Михайлович, - заголосила она, - казните меня, не уберегла! Не успела, я его стервеца чуть не схватила, но он выпрыгнул в окно...
 - Что здесь происходит?, - Михалыч был удивительно спокоен, обращаясь к полицейскому.
 - По заявлению домовладелицы Марии Павловны Чирковой, - полицейский поднялся из-за стола, - производится дознание на месте происшествия. Антон Михайлович Стрельчатый, Ваши ли это комната?
 - Да, эту комнату снимаю я уже много лет...
 - В таком случае, надлежит Вам осмотреть – все ли на месте и что из Вашей собственности похищено...
 - Но как же я смогу в таком беспорядке что-то осмотреть... Да и что у меня похищать-то...
У меня ценного-то ничего и нету... ну, кроме.., - Михалыч не к месту вспомнил про папки, но  они же исчезли раньше, и тут же подумал, а как они разыскали его, ведь он никому не сообщал, что устроился на курсах, - дайте время разобраться, может какая и обнаружится пропажа.
Полицеский начал собираться и перед уходом сказал:
 - Ваше заявление, Антон Михайлович, с перечнем пропавшего ждем в околотке. Не извольте беспокоиться, дознание будет произведено надлежащим образом, злоумышленник отыщется. А Вам, Мария Павловна, - полицейский достал часы, взглянув на них, - прибыть в околоток к полудню и предупредить домочадцев и прислугу о возможном их вызове в участок.

Пока Михалыч вяло копался в разбросанных вещах, Марь Паловна скороговоркой поведала ему о событиях минувшей ночи.
 - Проснулась это я от шума какого, думаю, что это Михалычу греметь среди ночи? Толкаю своего, мол пошли взглянем, а он с вечера лыка не вяжет, нет говорит, почудилось тебе. Так и не хотел меня пускать, но ты меня, Михалыч, знаешь – прокралась, значит, гляжу, а он стервец ищет что-то, увидел меня и ходу, в окно сиганул, как шею только не свернул. Ну, я сразу в околоток, так, мол, и так. Вот за тобой послали и дознавателя дали... Но ты, Михалыч, того, не горюй, это все..., - она вдруг умолкла на полуслове, задумалась, - как же он пробрался? Ты, Михалыч, дверь-то закрывал?
Потом она спешно удалилась а он, оставшись один, удивлялся тому, как много у него всяких пожитков и почему это, когда все разбросано, то кажется, что так много всего не нужного. Что же искал у него злоумышленник? Он был в полной уверенности, что тот так ничего и не нашел, ну, просто нечего у него было красть, что в списке похищеного нечего будет указывать, ведь самое ценное для него – Пелагиины записи, находятся в сейфе, а ключ в кармане. Вспомнив о папках, он подумал, что нужно поторопиться на курсы, может еще успеет к завтраку.

Спиридон, открывая ему дверь, буркнул, - Отпустили уже... А Кар Карыч за завтраком с беспокойством расспрашивал его о происшествии – что, да как, что сказал дознаватель?, что сказала хозяйка?, выражая участие к нему и соболезнование. Лишь Эмили, к удивлению Михалыча, была спокойна и почти безучастна к этому, даже весела, чуть усмехаясь, говорила: - Эк, же Вас, угораздило...
Дальнейшее течение трапезы было нарушено внезапно, совершенно неординарно, но, как отметил про себя Михалыч, как на сцене провинциального театра.
Вошедший Спиридон, глядя исподлобья на Михалыча, заявил:
 - За Вами опять пришли...
За ним появились пристав с двумя жандармами, а из-за их спин высовывалась Мария Павловна, картинно вытянув руку с указательным пальцем и выкрикавая:
 - Вот он! Я его сразу узнала! Это он!
Бледный Кар Карыч с вилкой в руке медленно поднимается из-за стола... Мадам Эмили падает в обморок, Спиридон спешит к ней на помощь.., ну, все как и есть в дешевой пьеске, думал Михалыч, только какова здесь уготованная ему роль?

Разворачивающееся перед Антоном Михайловичем действие было удивительно и, казалось, непонятно только ему одному. Кар Карыч, исполненный поначалу благородным возмущением, но взятый под караул, с опущеной головой и с вилкой в руке был уведен в участок. Быстро пришедшая в себя мадам Эмили оживленно беседовала о чем-то с Марией Павловной как давние подружки. Спиридон, проводив конвой, крестясь выдохнул, - Слава тебе Господи... Не понимая, что же ему теперь делать, Михалыч решил продолжить завтрак.
Наконец дамы обратили на него свое внимание и Эмили сказала:
 - Антон Михайлович, Вы уж простите великодушно, я обещала с Вами переговорить.., сейчас самое время, только позвольте спросить – ключ от сейфа при вас?.. давайте пошлем Спиридона за бумагами вашей супруги, а Мария Павловна, тем временем, расскажет Вам свою часть истории.
 - Да, и я про ключ сразу вспомнила! – начала она. – Как только подумала - как же он открыл вашу дверь, ну, этот злоумышленник-то, тотчас побежала посмотреть на месте ли мой ключ? А его-то и нет! Я к Никифору своему, больше некому ключ утянуть, уж я ему окаянному.., но он мне во всем признался – продал его за пять целковых этому рыжему, да и пропил все! Ну, я его, орясина такая, в околоток потащила, там он и узнал по фотографии вашего рыжего – оказалось большой мошенник, давно уж его разыскивают, как его... Петр Малышкин?
 - Петр Малышевский, - вставила Эмили, - авантюрист и интриган, окрутил, свел меня с ума во Франции, но тогда я ничего не знала о нем, - она тяжело вздохнула, вытирая платочком глаза, - шантажировал меня нашей связью, заставлял меня выйти за него, чтоб наследство мое заполучить, для этого ему и нужны были записи вашей супруги, вернее, мои письма, которые я писала ей, рассказывая обо всем. Вы верно знаете, что у нас с кузиной были доверительные отношения...
 - Так Вы.., кузина Эмма..? – Михалыч был поражен таким открытием, как же это он не разглядел в мадам Эмили ту хрупкую девочку-подростка, кузину Эмму, которой выговаривал нравоучения? – Да, что-ж Вы сразу-то...
 - Не могла, Антон Михайлович, боялась как бы он с Вами чего не сделал. Про мои письма к кузине он знал, но адреса вашего не видел, а я ему сказала, что вы поменяли квартиру и что вашего нового адреса я не знаю. Тогда-то он и придумал эти курсы, уверен был, что Вы обязательно откликнитесь – я же по глупости своей все ему рассказывала о Поленьке и о Вас... Я и подумала, что это к лучшему, будет у меня время опередить его, ведь я не была уверенна, что она уничтожила мои письма, а с тех пор как узнала, что Поленька скончалась – места себе не находила, все думала, как бы все решить, но так чтоб не прознал Малышевский... Спасибо Марии Павловне, помогла она мне в этом...
 - Как пришла она ко мне вся в слезах, как порассказала мне обо всем.., и о письмах, и о маленькой Мари, упокой её господи.., и об этом Карловиче и его курсах.., аж душа заболела...
Вы уж, Михалыч, простите меня, открыла я как-то вашу комнату, забрала из комодика папочки и отдала их Эмме...
 - А я их спрятала в сейф в подсобной комнате даже не взглянув, а ключ забыла, торопилась, Петр меня постоянно контролировал, боялся на шаг отпустить от себя... Хорошо Спиридон вовремя заметил, что Вы обнаружили этот сейф, и вернул ключ мне, он из наших старых дворовых, еще девчонкой меня опекал.
 - Да, как же Вас угораздило... в такую историю, - что-то внутри души Михалыча ликовало от всего свершившегося, но и тревожило, от чего он терялся в словах, не находя что ему нужно сказать в его новой роли, которая ему определенно нравилась и благодаря которой, волею провидения, рукою ли Божьей, или по неудавшемуся злонамерению Карыча, он смог почувствовать это ликование души.
 - Глупа была, Антон Михайлович, - Эмма с озорством взглянула на него, - мало Вы меня учили, помните?
Конечно же он помнил тот погожий летний день... он помнил все дни своего тихого, спокойного счастья, исчезнувшего с уходом супруги, но которое, благодаря ей же, кажется, обретается вновь, ведь появился у него такой очаровательный родственник... Бог с ним, с этим англицким... а может, напротив, именно сейчас при помощи Эммы ему удастся изучить язык? Он подивился этой своей шальной мысли и, кашлянув в кулак, скрывая смущение, спросил:
 - А что значат те телеграфные послания о мертвых цветах, которые Карыч подсовывал мне и просил донести до Вас? Я их прочитывал, но смысла их так и не понял...
 - О, это было одно из его изощренных издевательств, он еще в Париже, когда мы расстались, слал мне засохшие цветы с напоминанием о моей бедной, скончавшейся Мари, чтоб постоянно держать меня в расстроенных чувствах... А здесь очевидно кто-то из его сообщников присылал эти телеграммы, но когда вы отключили аппарат, ему пришлось писать на бумаге... Но давайте не будем об этом вспоминать, хочу все... все забыть, давайте поговорим о вас, Антон Михайлович, и о Поленьке, я знаю, она много писала в своих записях, мне очень интересно их прочесть...

Спиридон принес синие папки, в которых Михалыч отыскал Эммины письма и которые она тут же приказала сжечь... То со слезами на глазах, а то с улыбкой она слушала как Михалыч читает фантастические историйки, дивясь тому, как это все она смогла выдумать? Потом они еще долго сидели вспоминая и рассказывая друг другу о своей жизни.., а Михалыч все думал: – Счастье - это когда есть с кем поговорить.
Под конец Марь Паловна не выдержала и сказала:

 - Ну, знаете что, милые мои, я хоть ни разу не пробовала, но могу быть неплохой свахой!